Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Военное детство

Моя предыстория.
Истории жизни каждого человека предшествует предыстория. В частности, моя предыстория – это история моего появления на планете Земля; в конкретном её месте и в конкретное время.
Мне неизвестна достоверная история миграций моих пращуров и предков, но миграции безусловно предопределили место моего рождения. Я не знаю откуда и когда переселились мои предки евреи в Российскую империю, но знаю, что по указу императрицы Екатерины 2-ой, территории, на которых им разрешили жить ограничили «чертой оседлости». Знаю ещё, что евреи строили на разрешённых землях еврейские местечки – штетлы. И располагались они в 15-ти губерниях в том числе и в Черниговской. Ну и знаю, наконец, что в 1917-м году черту оседлости отменили, и евреи стали переселяться в города. И вот тогда-то в Чернигов перебрались из окрестных сёл родители моего отца и мамы.
Мой папа - Вольфовский Наум Аронович родился 18-го июня 1910 года в многодетной семье. Детей было 11. Четверо умерло во младенчестве, а семеро - братья: Мотя (Мотл), Зяма (Зиновий или Залман), Меня (Менахим) и Ноня (Наум) и сёстры: Женя (Черня), Аня (Хая) и Этя - выжили.
Папин отец (мой дед) Арон (Арье) Гецелевич Вольфовский родился в 1876 году и прожил 90 лет. Был он глубоко верующим и почитаемым в общине человеком. А уважали его за хорошее знание религиозных книг и неукоснительное соблюдение обрядов и традиций. И бабушка - Песя-Рейзя Берковна (урождённая Аронова) глубоко верила и знала наизусть молитвы. Родилась она в селе Жуковка, Куликовского района Черниговской области в 1878 году и прожила 78 лет.
В семьях Вольфовских, берущих начало от прадеда Гецеля и пробабушки Фрумы, все мужчины (и папа) традиционно были обойщиками мебели. Жили очень бедно, но деда это не очень волновало. Он, например, по пятницам, при любом экономическом раскладе в семье, приглашал на обед нищих. Таковы были традиции. Я видел деда уже старым человеком. Был он низенького роста. Лицо заросло волосами, спускавшимися от висков по бокам щёк. Далее волосы без просветов переходили в густые усы и бороду и полностью закрывали губы. А на открытой части лица размещались щёки, большой открытый лоб, не поддавшиеся седине брови и внимательные живые глаза.

1936 г. Вольфовские. Слева направо. Сидят: Мотя, бабушка, дедушка, Эстер, Наум. Стоят:  Женя, Зяма, Аня, Меня, Этя.
На голове у деда всегда была фуражка или кипа. Он их никогда не снимал, и все в его присутствии были с покрытой головой. Запомнился он мне читающим. Послушные пальцы переворачивали страницы какой-нибудь религиозной книги, глаза читали, а бескровные губы заученно, скороговоркой, НАРАСПЕВ шептали слова молитвы. Помню я и всегда добрую, располагающую улыбку бабушки. Была она добрейшей души человеком.
Мама - Вольфовская (урождённая Аронова) Двейра (Вера) Бениаминовна родилась 22 июня 1912 года и была вторым ребёнком в семье (детей было шестеро). Ей было около 8 месяцев, когда в 1913 году умерла её мама (моя бабушка) Рася. Сохранилась фотография, на которой в плетённом из лозы кресле сидит и с удивлением и интересом смотрит на мир моя маленькая мама. А слева стоит её сестра – 5-тилетняя тётя Феня (Фрейда-Гися).
После смерти Раси, дедушка, Бениамин Беркович Аронов, женился на Эстер Майлис, и в их семье родились две дочки: Маша и Рая (Ревекка), и два сына: Яша (Ейзя) и Гриша.
Лето 1940 г. Ароновы. Слева направо. Сидят: Вера, бабушка, дедушка,  Феня.
Стоят: Наум, Рая, Гриша, Маша, Яша
Родился дедушка в 1884 году (в селе Орловка, Куликовского района Черниговской области) и успел повоевать и в японскую и в первую мировую войны. Когда-то, при НЭПе, у него была лавка, а после отмены НЭПа, замучили его налогами и от лавки пришлось отказаться. Стал продавать керосин в государственной лавке. Прожил дедушка 75 лет.
Отец деда (мой прадед Берка = Берл) по рассказам тёти Раи в старости был неухожен и недосмотрен. Жил в каком-то подвале ещё с одним бедолагой. Ходил босиком. Время от времени приходил в семьи сыновей, но там его не особенно привечали. Детей у прадеда и прабабушки Фрейды-Гиси было пятеро. Старший сын Довид и дочь Бася ещё при царе уехали в Америку. Третий сын – мой дед Бениамин, четвёртый - Матус (кровельщик), а пятый - Хацкель (сводный брат).
Умер прадед в возрасте 73-х лет в 1928 году (и значит, родился в 1855-ом). И умер ведь не от болезни! А просто решил продать корову. Обвязал ей верёвкой рога и повёл на рынок. Когда шли мимо синагоги, корова мотнула головой и дёрнула верёвку. Да так сильно, что не устоял прадед - упал и умер. По другой версии: корова его боднула.
Вторая жена деда Эстер (Эсфирь) Янкелевна Майлис (моя вторая бабушка), родилась в 1883 году в селе Ново Белоус под Черниговом и прожила 71 год. В её семье все традиционно были портными и шапочниками.
Мои родители зарегистрировали свои отношения 6-го ноября 1939-го года. Это был понедельник, рабочий день и папа отпросился со своей работы, а мама - со своей. Пришли в ЗАГС, зарегистрировались и вернулись на рабочие места. Тогда это было нормой. Ну а свадьба, конечно, была; и говорят неплохая. И рассказывали, что папа неплохо играл на балалайке. Интересное увлечение!
Отец, по-видимому, был хватким малым и собирался жить долго на этой Земле. Ну и обустраивался, конечно. Пристроил 2-е комнаты, кухню и сени к другому дому, дому его родителей. Не каждому такая стройка по плечу. А он смог, и во дворе дома на Куйбышева №8 появился построенный им дом! И в нём во вторник 11 марта 1941 года, родился я! И вот тогда-то и началась история моей жизни. И началась с пилюли, ибо через 103 дня началась война с Германией. Но... «Времена не выбирают, в них живут и умирают»!
Эвакуация
В первые же дни войны папу призвали в армию в качестве командира взвода, младшего лейтенанта. И основания для таких назначений были, ибо в 1935-ом прошёл он воинские сборы на Дальнем Востоке и стал командиром отделения. И на фото (18 июня 1935-го) ему 25 лет, он в форме и в петлицах у него два треугольника.
Некоторое время папа ещё просто ходил в военкомат; формировалась часть. За эти несколько дней он помог маме, родителям и сёстрам с моими двоюродными: братом Изей и сестрой Верой, подготовиться к эвакуации.
7-го июля папина семья (и мама со мной) эвакуировались, а папина часть ещё оставалась и убыла из Чернигова 9-го августа в направлении Золотоноши Черкасской области. Далее часть проследовала через село Гребёнка и районный центр Лубны к Полтаве и Харькову. Под Харьковом в конце августа были ожесточённые бои, и там папа пропал без вести.
Ну а в июле, папина семья, мама и я ехали в эвакуацию; на восток. Ехали очень долго и у мамы из-за меня были сплошные проблемы. Например негде было стирать. И пришлось ей стирать мои пелёнки в лужах!
Недели через две доехали до Соль-Илецка, Чкаловской (ныне Оренбургской) области, и решили остановиться. И в Соль-Илецке мама получила от мужа единственную открытку и фотографию, отправленную 19 августа 1941-го из села Гребёнка Полтавской области. А потом пришла и телеграмма из города Лубны: «проездом Лубны жив здоров Ноня»; отправлена 30-го августа в 12 ч. 16 мин. Так вот телеграмму мама получила, когда папы уже не было в живых! Это была последняя весточка от него. И на этом связь с папой оборвалась... НАВСЕГДА!
Лишь в 1947-ом мама получила извещение: - «Младший лейтенант Вольфовский Наум Аронович – командир взвода, призванный по мобилизации в 1941-ом году пропал без вести в АВГУСТЕ 1941-го года».
И получается, что в полдень 30-го августа папа проездом в Лубнах был ещё жив и здоров, и значит, пропал без вести в оставшиеся 36 часов августа! На фотографии, которую он прислал, вижу грузовик-полуторку и 15 (с ним) солдат. И видно, что призваны из резерва. Папа на переднем плане, опирается на крыло машины; смотрит вперёд. Стоят видимо давно. Ожидают. Лица у всех спокойные и некоторые даже улыбаются! Улыбаются!!! Что они видят перед собой? Остановись мгновение! Они ещё не знают, что их ждёт! Но я то в 21-м веке знаю, что из Харьковского котла, почти никто не вышел!
В открытке, от 19-го августа папа писал:
- Здравствуйте дорогие родные. За всё время я от вас не имел писем в последний день перед от’ездом … получил 4 письма от Моти, Соломона, Зямы, и Жени (моей тёти). Я с Чернигова выехал 9 августа, был в Золотоноше, сейчас еду в Полтаву всё благополучно в боях я ещё не участвовал и не скоро буду участвовать. Вера (моя мама) я пишу тебе на этой же открытке мне интересно знать получаешь ли ты деньги по аттестату ты должна по нему получать до июля 42 г. Очень плохо, что я не могу иметь от вас известий, адреса нет. Будьте здоровы. Ноня ( = уменьшительное от Наум).
А сбоку печатными буквами приписано: - «ПРИВЕТ ВСЕМ».
Но что такое «ВСЕМ»? Это ведь и нам, живущим в 21-ом веке! Спасибо папа! Все мужчины из открытки, Мотя и Зяма – братья отца и Соломон – отец двоюродного брата Изи, погибли.
19.8.1941 г. с. Гребёнка, Полтавской обл. На переднем плане Наум Вольфовский.                     19.8.1941 г. с. Гребёнка. На переднем плане Наум Вольфовский
Но вернусь в 1941-ый.

Папа отправил свою единственную открытку из Гребёнки и телеграмму из Лубен по адресу: Соль Илецк Чкаловской обл. Уральская №17. Смолянко для Вольфовского А.Г; для Веры. А со слов тёти Раи, жили мы в Соль-Илецке на ул. Ивановской №32. Рая, будучи на фронте, разыскала нас по этому адресу через полевую почту. И получается, что адрес наша семья сменила. Переехали с Уральской улицы на Ивановскую.

А теперь - о злоключениях маминой семьи.
Мамины родители Бениамин и Эстэр и сёстры Феня и Маша – эвакуировались из Чернигова в августе. И они даже успели получить письмо из Соль-Илецка от мамы. Подробности эвакуации я узнал от них и от Раи с Беллой - дочерей Хацкеля. Рая старше меня ровно на 9 лет, а Белла - на 6. Обе живут в Израиле. Рая в Бат-Яме, а Белла в Кирьят Шмоне.
Так вот об эвакуации. Как же это было.
В конце августа, когда надежд на то, что немцы не войдут в Чернигов не осталось, мой дед Бениамин решил эвакуироваться и забрать семью брата Хацкеля.
А Хацкель в предвоенные годы был осуждён по сфабрикованному делу и сослан на Колыму. И когда он ехал в ссылку, то бросал в окно записки с текстом: «Везут, не знаю куда», и указывал черниговский домашний адрес. И одну из записок подобрали и отправили по указанному адресу. И она дошла до Сони жены Хацкеля. Поэтому, когда началась война Соня решила ждать мужа в Чернигове; боялась что он, вернувшись из заключения, не найдёт семью.
Бениамин знал, что Соня эвакуироваться не хочет. Но когда припёрло, он в последний свой приход сказал ей так: «Ты поступай, как знаешь, а я в ответе перед Хацкелем за детей и я их заберу!» И Соня… согласилась(!), срочно собрала вещи и дочерей: Таню, Феню, Раю и Беллу, и они, по словам Фени, ушли из дома 22 августа и поехали с Бениамином и Гришей (моим дядей) в речной порт грузиться на баржи, отправляющиеся по воде в посёлок Макошино. Ибо уехать из Чернигова по железной дороге было уже нельзя, а уехать поездом из Макошино было ещё можно
Семьи Бениамина и Сони эвакуировались, а Гришу призвали в армию из Чернигова.

В речном порту беженцев разместили, по словам Беллы (6,5 лет) на двух баржах, а, по словам Раи (9,5 лет) – на трёх. Баржи тянул вверх по Десне к Макошино буксир. Недалеко от Макошино попали под бомбёжку. И одну баржу, по словам Беллы, (или две по словам Раи), разбомбили. А баржу с семьями Бениамина и Сони оторвало от буксира и течением прибило к берегу. И люди сошли на берег и спрятались в карьере.
По словам Беллы в карьере добывали глину и она помнит что сверху свисали ветки ажины( = ежевики) и помнит, что ела ягоды. После бомбёжки вернулись на баржу и буксир дотянул её до Макошино. А в Макошино выгрузились, с трудом добрались до железной дороги, погрузились в товарняк и поехали.
А по словам Раи, беженцы выгрузились с баржи и до Макошино шли пешком (по другой версии: ехали на телегах). Хотелось есть, но еды не было и по пути ели кукурузу и подсолнухи. На станции их покормили и сказали: «Ждём ночи». А ночью погрузили в очень грязный (после коров) вагон, и его пришлось чистить.
Их состав отъезжал из Макошино последним и, ехавшие с ними зенитчики, разрушили после отхода поезда  мост через Десну.
На станциях беженцев кормили, а в дороге не было ни еды, ни воды. И ели то, что удавалось найти на полях. Выкапывали морковку и картошку, а воду брали из луж.
В крупной станции Купянск, Харьковской области тётя Маша, перенёсшая до этого операцию на ноге, и Рая отправились за хлебом, а когда вернулись, их поезда уже не было; ушёл! И они пошли за ним вдоль железной дороги. Идут и вдруг - встречный поезд! Откуда..., и что за поезд? И оказалось, что это их вернувшийся поезд. Впереди разбомбили железнодорожные пути, и он вынужденно вернулся. И получилось, что «не было бы счастья, да несчастье помогло» им воссоединиться с семьями!

После ремонта дороги двинулись дальше. И снова бомбили. Моя тётя Феня рассказывала, что бомбили в дороге часто и всякий раз останавливались, выскакивали из вагона и прятались от падающих бомб в кюветах возле железной дороги.
Бомбёжек боялись, они держали в напряжении всех. Но чтобы от них избавиться, нужно было оторваться от наступающих немцев. Поезд поэтому старался идти без остановок и наконец оторвался! И бомбёжки прекратились!
Второй раз Маша с Раей снова искали еду и снова отстали от поезда на станции Ртищево в Саратовской области. И снова догоняли. На этот раз в грузовом поезде; в открытом вагоне с углём. Промёрзли и выпачкались в нём изрядно, но отмыться было негде. А третий раз отстали на станции Иртышское в Омской области.
Эвакуация была очень тяжёлым физическим и моральным испытанием для беженцев. Всех эти тяготы достали и все реагировали. Бабушка Эстер, например, по словам Раи, часто причитала на идиш.

Примерно через месяц наши беженцы добрались до Новосибирска и там удалось помыться! А из Новосибирска поехали в Гурьевск Кемеровской области и прибыли туда уже в октябре. И в Гурьевске Бениамин с семьёй решил остаться.
А Соня с дочерьми поехала дальше, на Барит-рудник. Ибо в Барите Тане, Сониной дочери, предложили работу стоматолога. Бариту был нужен зубной врач, и оказалось, что среди беженцев, прибывших в Гурьевск, только она, единственная из 300 пассажиров, была зубным врачом. Таня, разумеется, согласилась и отправилась, вместе с мамой и сёстрами в Барит. До него железной дороги не было, и добирались двое суток на телегах.

И теперь снова в Соль-Илецк.
Жить в нём во всех отношениях было трудно, но я этих тягот ещё не осознавал, ибо был грудничком и полностью зависел от мамы; моего ангела-хранителя. Она заботилась обо мне, меня защищала, но... не всегда могла обнаружить и обезвредить моих врагов.
Я по её рассказам по ночам плакал. И она долго не могла понять почему. И из-за этого даже злилась на меня «вредного». В общем, я плакал, никому не давал спать, и однажды ночью её терпение иссякло, и она включила свет. Включила и ужаснулась! Увидела, что по мне, по лицу и телу ползают клопы. А кусаются клопы очень больно; и не захочешь - заплачешь!
 Клопы дело серьёзное, с ними надо было что-то делать, и мама приняла решение. Утром
обработала кипятком мою кроватку, затем установила каждую её ножку в консервную банку, а в банки налила керосину. Это для того, чтобы преградить путь клопам и не дать им добраться до моего тела. Но клопы ведь тоже не промах, и возможно у них развито какое-то неведомое мне чувство. С чего я взял? А дело в том, что они, и я в этом уверен, меня чувствовали! Иначе как объяснить то, что ночью они вскарабкивались по стенам к потолку, ползли по нему, останавливались над моей кроваткой и пикировали на меня с потолка!

Мама меж тем переписывалась с родителями, осевшими в Гурьевске, и они её туда звали; писали, что у них жизнь лучше. И летом 1942 года она решилась на путешествие: Соль-Илецк – пересадка в Новосибирске – Гурьевск.
В Новосибирске, мы ожидали поезда на Гурьевск в комнате матери и ребёнка. Наконец он прибыл, объявили посадку и тут началось! Вначале, мама отнесла в плацкартный вагон меня. Занесла и положила свёрток со мной на нижнюю полку. Затем пошла за остальным. А когда вернулась, все полки были заставлены вещами, а её встретила какая-то разъярённая женщина и стала поносить последними словами за то, что она оставила меня на полке без присмотра. Оказывается, меня чуть не придавили чем-то тяжёлым! Но…, как сегодня уже точно известно - всё обошлось!
Жить в Гурьевске действительно было лучше и мама сразу это почувствовала. Была и пища и тепло и родители рядом. Жили на местной нефтебазе, поскольку на ней нашлась работа в бухгалтерии для тёти Маши. И она, не имея экономического образования, освоила бухгалтерское дело, а потом доросла и до главного бухгалтера! И им стала!
Дедушка сторожил цистерны, тётя Феня отпускала горючее, а бабушка, мама и я были дома. И главное на нефтебазе были корова и картошка. Так что жить было можно!
Гурьевск
Населённый пункт Гурьевск, в котором по воле случая оказалась наша семья, был основан на реке Бачат как посёлок при сереброплавильном заводе в 1816 г. Городом стал в 1938 г., а в 2020 г в Гурьевске проживало 22375 человек.
Чем важен в моей биографии Гурьевск. Тем, что в этом городке я себя осознал, появился в нём как бы из небытия, и воспринял своё появление как должное. Ничему не удивился и никого не спросил: «Где я и кто я. И что бы ВСЁ ЭТО значило?» До этих вопросов я ещё не дорос.
Гурьевск. 19.3.1944. Боря
Гурьевск. 19.3.1944. Боря
В Гурьевске продолжились мои, начатые с рождения, уроки жизни. Я накапливал, впитывал и анализировал поступающую в мозг разнообразную информацию об окружающем Мире; и регировал на неё. Формировались: память, зачатки мышления и собственный жизненный опыт. Перенимал и усваивал бесценный жизненный опыт окружающих, копировал их поведение, мимику, жесты, слова, песни... Да, и песни! Стал различать людей. Запомнил маму и семью, и понял, что они моя главная опора в жизни!
Жили мы в Гурьевске двухэтажном здании на территории нефтебазы. Находилась она, по-видимому, на окраине Гурьевска. Но, может быть, городок был настолько мал, что всё нефтебазой и  ограничивалось. Во всяком случае, я не припомню рядом крупных строений. На нефтебазе хранились охраняемые цистерны с горючим. Она была обнесена забором и к ней была подведена ветка железной дороги.
Войти на нефтебазу можно было через ворота, в наше здание вело крыльцо, а на 2-ой (жилой) этаж  - лестница. Поднимаюсь на 2-ой этаж, поворачиваю направо и оказываюсь в начале длинного узкого коридора, по обеим сторонам которого двери. Иду по коридору и по левой стороне вижу дверь в нашу комнату, а далее, по правой стороне, дверь в кухню. Была ли это кухня на одного хозяина..., не знаю.
У нас была почти квадратная комната с большим окном напротив двери. Перед окном - стол, возле стен - кровати. В сундуке и корзинах - наши вещи. Кажется, возле двери был выступ для печки. В окно видна дорога за нефтебазой; возможно, дорога в город. Кухня небольшая и заставлена шкафами.
На 1-ом этаже нашего здания, в конторе (а я какую-то часть времени околачивался там), стояли столы и располагалась конторская мебель. За столами сидели люди и среди прочих моя тётя Маша; главбух. В конторе возле правой стены на отдельном столе - телефон. По нему постоянно звонили в Кемерово. Дозвониться было непросто и звонившие кричали в трубку. Я за этим с интересом наблюдал и, помню, что тоже поднимал трубку и кричал в неё: «Аллё. Это Кемерово?» Выглядело это, видимо, потешно, во всяком случае ободряющие улыбки и смех я замечал.
Иногда меня просили спеть и я, всегда с готовностью соглашался. Моя первая песня: «Расцветали яблони и груши, Поплыли туманы над рекой…». Скорее всего эту песню я слышал по радио, но может быть, меня научила петь тётя Маша. Пела она очень хорошо. И слух её и голос были на высоте. Меня слухом и голосом природа тоже не обделила. Песни и музыка вызывали во мне, сколько себя помню, бурю положительных эмоций. Всё ощущалось очень обострённо. Помню, что всегда в моей голове крутилась – вертелась какая-то мелодия, и я её насвистывал, вызывая недоумённые, неодобрительные взгляды окружающих. Но потом (в юности) сумел себя от этой вредной(?) привычки отучить. И теперь в голове у меня мелодии не звучат.

Иногда, меня спрашивали об отце. И вопрос звучал так: «Боря, а где папа?» «На фронте»,- неизменно и верно отвечал я. А вот на уточняющий вопрос: «А где фронт?» отвечал: «В корзине». Дело в том, что в корзине хранились фотографии отца.

Помню себя в нашей комнате. Меня берут под мышки, приподнимают с пола и ставят на стул или табурет. Смотрю в окно и вижу на дороге знакомую женщину (маму?); она приближается. Я прореагировал, что-то сказал. Да видать ляпнул явное не то. Реакция взрослых была отрицательной. Потом та женщина входит в комнату. Ей что-то рассказывают. Она высказывается в том духе, что не следует обращать внимания и он (т.е. я) забудет эти, от кого-то услышанные, слова. Вот я тех слов и не помню.
Другой эпизод. Захожу в кухню. А там бабушка занимается своими делами. Я что-то сделал; возможно, ей помешал. Последовал какой-то недружественный акт (слово? действие?) с её стороны. Я обиделся и со слезами вернулся в комнату. На вопрос взрослых я, кажется, сказал, что бабушка меня ударила (побила?). Но, возможно, я и соврал. Бабушка заходит в комнату, и мама спрашивает, зачем она меня ударила? Но бабушка говорит, что не била меня. И я её словам верю. Но что-то всё же было! Я просто не смог это «что-то» выразить словами. А ещё я понял, что моим словам поверили.
Дедушка сторожил цистерны и у него была служебная собака: овчарка Жулька(?). До этого дедушка рассказывал мне о ней, а когда она ощенилась, повёл в сарай смотреть щенков. В сарае было темновато. Жулька расположилась на подстилке, а два или три щеночка к ней прильнули. Вначале, мы смотрели вместе, а потом, дедушка куда-то отошёл, а я остался. Щенки были очень хорошенькие, и я их рассматривал. Чувство страха мне знакомо не было, и поэтому в движениях я себя не ограничивал и опасности не чувствовал. И потом то ли я потянулся к щенкам слишком близко, то ли сделал что-то не понравившееся Жульке, но факт остаётся фактом – она хорошо тяпнула меня за внутреннюю поверхность правой руки (ближе к локтю). Я перепугался и закричал; увидел как из раны течёт кровь, но боли вроде бы не чувствовал. На крик прибежал дедушка, подхватил меня на руки и отнёс домой. Дома поднялся переполох: «Что случилось?» Нашли йод, вату, бинты и меня перевязали. Всё зажило, но шрам от укуса и сейчас есть. Вот пишу и его рассматриваю. Жульки давно нет, а шрам от её укуса остался!
Рядом с нефтебазой протекала маленькая неширокая речушка Бачат с холодной водой, и ребята ловили в ней удочкой рыбу, а я крутился тут же. Какой-то высокий парень поймал маленькую рыбёшку и предложил её окружающим; возможно для кота. Все отказались. Тогда рыбку предложили мне (съесть?). Я её взял и на глазах у изумлённой публики съел (ещё живую) со всеми потрохами и чешуёй. Пришла мама и, кажется, за это меня отчитала. Потом она мыла мне руки и вообще купала в реке (и даже без трусов?). А вода была холодная.
Одного из ребят звали Витька. Я его отличал от других и о нём говорили взрослые. Однажды (зимой или весной) я был на кухне и увидел, как что-то упало (пролетело) сверху; потом сказали, что Витька сбрасывал снег с крыши и свалился вниз. Чем это падение для него кончилось, не знаю.
Мама рассказывала, что однажды зимой ехала зачем-то на санях с дедушкой по полю. Ехала, задремала(?) и свалилась с саней. Дедушка поначалу ничего не заметил. Мама даже кричала, но он не услышал. Было холодно и снегу много; целина. Потом дедушка хватился её, вернулся за ней, забрал и всё обошлось.
В Гурьевске наша семья держала корову. Было молоко. Звали корову Январка. В марте она отелилась и тёлку назвали Марта. Тёлку потом зарезали, а Январку оставили. Впрочем, не исключаю, что корова отелилась в феврале и тёлку назвали Февралка. О том, что тёлку называли по названию месяца рождения рассказывала тётя Феня.
По рассказам мамы я часто и подолгу болел: корь, скарлатина, дифтерия...
Ну и взгляд со стороны. Белла летом 1944-го года возвращалась из Барита с семьёй в Чернигов через Гурьевск и видела меня на нефтебазе: «в белой панамке и желтой курточке толстовке; ходил с очень деловым видом».
Меж тем закончилась война! Победа! И я рад, что День (вернее ночь) Победы мне запомнился! В ту ночь я проснулся от шума и громких голосов. Свет почему-то неяркий. Пытаюсь понять, что случилось. Вижу возбуждённые, радостные лица и слышу взволнованные голоса. Дверь в коридор открывается-закрывается и оттуда доносятся голоса. Различаю голос соседки; в осовном говорит она. Из коридора возвращаются с информацией и её пересказывают. И громко, восторженно (на Ура!) повторяют: - «Война кончилась!» Такой радости и возбуждения я, пожалуй, никогда в жизни больше не видел.
Наконец, заметили, что я не сплю, и специально для меня несколько раз громко и отчётливо повторили: «Война кончилась!» А несколько раз для того, чтобы я понял!
Вот, пожалуй, и всё, что я помню об этом самом раннем периоде моей жизни.
Возвращение
Летом 1946–го мы получили письмо из Чернигова. И в нём тётя Женя сообщила, что дом маминых родителей разрушен, а дом, построенный папой цел, но в нём живут чужие, и нужно приезжать и выселять их. И летом 1946-го мама, тётя Феня и я поехали, а тётя Маша с родителями остались ждать освобождения жилья.
Итак, мы отправились. Ехали в товарняке. Устроились на полу, на настиле из досок.
На остановках поезд встречали нищие. Подходили к вагону, просили еды и им давали. Помню нищего с головой обмотанной бинтом. Просит кушать и протягивает высокую консервную банку. И её чем-то наполняют.
Дверь вагона открыта и я через неё смотрю. Серо-жёлтая степь, какие-то станции, суета на остановках. В вагоне меняются попутчики, некоторые в военной форме. О чём-то говорят, в том числе и со мной. Сгибаются, заглядывают в лицо, громко о чём-то спрашивают, слушают мои ответы, повторяют их, громко переспрашивают и  многозначительно улыбаются... И исходит от них теплота и доброжелательность.

Ехали долго с тремя пересадками. Первая - в Кемерово, а вторая - в Москве или в Харькове. Выгрузились, ждём поезда. Большой вокзал, гудки паровозов. Люди по перрону ходят или сидят возле вещей. Кое-где вещи сложены горками. Видел очередь за водой. В те годы на перронах была и холодная и горячая вода.
Третья пересадка в Нежине, а от него до Чернигова - рукой подать. И вот, наконец, мы прибыли в Чернигов! И что очень важно - в мирный город Чернигов! Ибо война окончилась!
                                                   Цена Победы

Так какую же цену заплатила наша семья за Победу?
Воевать пришлось: папе, и его брату Моте; маминой сестре Рае и братьям Яше и Грише. Папа и Мотя погибли, а папиного брата Зяму с семьёй расстреляли в Одессе.
Рая и Яша с войны вернулись, а Гриша погиб.
Я потерял на войне папу и трёх дядей. Не видел их живыми, не слышал их голосов, не говорил с ними... Война всего этого меня лишила! У погибших война отобрала жизни, ну а
"тем, кому выпало жить" - покорёжила судьбы.
«Ах, война, что ж ты сделала, подлая»

Электрические машины

Всё началось с того, что 2-го января 1992-го года российское правительство отпустило в свободное плавание 90% розничных и 80% оптовых цен. И в результате, инфляция в том году составила 2600%. Вся наличная валюта и денежные вклады в банках обесценились, а их держатели превратились в нищих. Всё отложенное гражданами на чёрный день превратилось в пыль, а у граждан наступили чёрные дни. 

Во второй половине 90-х годов в НИИ, где я работал, зарплату стали платить неритмично и изредка (3..4 раза в год). Нас перевели на 3-х..4-х дневную рабочую неделю или неполный рабочий день. Заказов и зарплаты не было, а зимой не было и отопления. Полопались трубы и батареи, и стало в результате и холодно, и голодно. Семья моя жила на зарплату и пенсию жены – школьной учительницы. А с 1997-го года и на пенсию моей престарелой тёти Раи (В 1997-ом году я перевёз её в Таганрог из Чернигова). В школах, к счастью, зарплату платили; и пенсию пенсионерам тоже, иногда, правда, с задержками. И этих денег едва хватало на прокорм, а об остальном и разговоров не было.

Проблема элементарного выживания стала во весь рост, и нужно было искать альтернативные способы заработка. А какие возможности были у меня, не умеющего разгружать вагоны и не имеющего специальности «на злобу дня»? Я шевелить умею только мозгами, и потому решил, что справился бы с ролью преподавателя какой-нибудь радио или электротехнической дисциплины.

В общем, стал я искать, ходить по разным учебным заведениям и… нашёл! Удалось на 6 лет (1995..2001 гг) подрядиться читать в металлургическом колледже в группах электриков основательно забытый мною предмет «электрические машины». Соответствующая вакансия в колледже имелась, а желающих читать курс не находилось. Ну а я решил, что это по мне, и… взялся. Стимул был, поскольку в колледжах зарплату преподавателям регулярно платили. Из НИИ я не уволился, и в колледж устроился преподавателем-совместителем. С понедельника по четверг работал ведущим научным сотрудником в НИИ, а в пятницу-субботу - преподавателем высшей квалификации в колледже. «Высшую квалификацию» мне присвоили за кандидатскую степень.

Курс “Электрические машины и трансформаторы”, за который я взялся, читал нам когда-то в Таганрогском радиотехническом институте преподаватель кафедры ТОЭ Николай Савельевич Сорока. Николай Савельевич немного прихрамывал, речь у него была окающая, а в любимой его присказке «Это и коню понятно» (эквивалент выражения «проще не придумаешь») за нижнюю точку отсчёта сообразительности бралась лошадиная мудрость. Помню, что экзамен по «машинам» я сдавал в первой шестёрке и получил “5”. И было это весной 1965-го года. А потом с электрическими машинами в жизни не сталкивался, и о них за ненадобностью забыл. И тут вдруг, через 30 лет, понадобились эти самые «машины». И пришлось о них всё вспомнить.

Опыта преподавания у меня почти не было. Я говорю “почти”, потому что после 3-го курса института, на студенческих каникулах лета 1965-го года я вёл на станции юных техников в посёлке Замглай Репкинского района Черниговской области радиокружок для ребят из районов и сёл Черниговской области. И было в том кружке 25..30 человек.

Занимались мы и теорией, и практикой, и работал я по собственному плану. Прочитал кружковцам за месяц (занимались ежедневно) сводный курс лекций. Поскольку подготовка у ребят была разная, в том числе у некоторых нулевая, то первую лекцию я начал с определения того, что такое “электрический ток”, а в последней речь уже шла о принципе действия супергетеродинного приёмника. На практических занятиях вначале учились паять, а закончили тем, что собрали из имевшихся в наличии радиоконструкторских наборов 3 простеньких приёмника прямого усиления и генератор для радиотелеграфистов, занимающихся азбукой Морзе.

По окончании курсов я принимал экзамен и по его результатам выдавал справки на право ведения радиокружка в школе.

Работал рьяно, и дети были увлечены. Занимались с интересом. Я просил их задавать вопросы, и они задавали. На одном из занятий вопрос задал паренёк, который до этого вопросов не задавал. Спросил он о чём-то самоочевидном. Вопрос граничил с глупостью и… раздался смех, и пришлось сказать: «Зря Вы смеётесь ребята!».

- Мы ведь здесь для того, чтобы учиться! И хорошо, что Вы задаёте вопросы. Вы ведь хотите что-то для себя прояснить? И это нормально! И не надо этому мешать, и не надо смеяться. Это учёба!

- Вы полагаете, что знаете ответ на этот вопрос? Очень хорошо. Но ведь можно задать вопрос, на который Вы не ответите. Повод ли это для смеха? Нет! Потому что это учёба. И мне можно задать вопрос, на который я не отвечу. Ну и что! Я просто задумаюсь над Вашим вопросом, и... всё!

Потом по моей просьбе на вопрос паренька ответили, а я ещё раз попросил всех задавать любые вопросы. И без стеснения! Педагогика, в общем!

По воскресеньям в гости приезжали родители. Навещали детей и проводили с ними время. Помню родителя из Козельца. Он (учитель) приехал к сыну, провёл с ним день и потом встретился со мной и благодарил. Сказал, что детьми я хорошо воспринимаюсь и сын только обо мне и говорит: «Борис Наумович, Борис Наумович… » Расспрашивал потом меня, кто я и откуда… 

Но… вернусь в год 1995-ый.

Мои занятия начались в последних числах сентября, т.е. почти с месячным опозданием (завуч не смог к началу сентября найти преподавателя). В понедельник мне дали программу курса, а уже в пятницу нужно было проводить первое занятие. Ну и взял я в библиотеке хороший (!) учебник 1990 г “Электрические машины” М.М. Кацмана и пошёл готовиться - срочно (!) писать для себя конспект лекций. Занимался этим усиленно и дома, и по возможности на работе. К счастью, названный учебник написан хорошо, и это способствовало медленному, но верному созреванию конспекта. Примерно к концу ноября конспект по разделу “электрические машины” был готов!

Вначале у меня было 3 группы 3-ье-курсников (примерно 90 человек) и заниматься надо было по пятницам и субботам по три пары в день (с 8 ч 30 мин до 13 ч 45 мин). У каждой группы было меня по 4 часа в неделю. В то время наш НИИ работал на 4-х дневке; пятница была свободна, и такое расписание меня вполне устраивало. В январе мне подкинули ещё 3 группы второкурсников и, поскольку для них я начал изложение курса с трансформаторов, то в феврале мой конспект пополнился и этим разделом программы. Весь курс был рассчитан на 3 семестра.

И наступила пятница. На первое занятие я пришёл с завучем. В комнате сидело около 30 тинэйджеров. Завуч меня им представил и с ними оставил. И многое теперь зависело от меня.

В первой лекции (Введении) я решил ошеломить слушателей, опрометчиво попавших вместе со мной в эту комнату! Чем и как ошеломить?

Решил для начала продемонстрировать собравшимся недальновидность, глубину невежества и ущербность позиции тех, кто до сих пор ещё не понял, что «ученье – свет, а неученье – тьма». Ну а после этого требовалось доказать справедливость лозунга “Знание - сила”, пробудить интерес к моему предмету, и в конце убедить всех в том, что не всё ещё потеряно и кое-какие знания они (при желании!) смогут получить и от меня. 

Поскольку рассчитывать в решении этих задач можно было только опираясь на интеллектуальное превосходство, то я решил сделать лекцию с философско-историческим уклоном. Такой подход открывал практически неограниченные возможности в части включения в разговор самого широкого круга вопросов, что само по себе способствовало бы укреплению моего  авторитета!

Где то и когда то я прочитал статью, в которой был представлен ретроспективный взгляд на исторический процесс. И воспользовался для этого автор оригинальным приёмом. «Представьте себе марафонца, бегущего 42км 195м,- обратился он к читателям,- но не по местности, а по оси времени! И на этой оси каждый метр дистанции соответствует одному году!» Таким образом, марафонец бежит по разным странам через разные исторические эпохи дистанцию в 42195 лет! И о том, какие исторические картины открываются его взгляду на этом долгом пути, рассказывалось в статье. 

Я воспользовался этим же приёмом и рассказал, что мог увидеть марафонец в первобытном обществе с его примитивными орудиями труда и, соответственно, примитивным бытом. Прошёлся потом последовательно по различным историческим эпохам и закончил, пробежав вместе с марафонцем различные этапы исторического процесса, 1995-м годом (текущим моментом). Всё это позволило показать нашу цивилизацию в историческом развитии, в процессе накопления знаний о мире и в развитии техники и технологий; от примитивных до современных.

В рассказе я делал упор на том, что все окружающие нас повседневные блага цивилизации появились не по мановению волшебной палочки, а благодаря мозгам и рукам учёных, инженеров, техников, изобретателей и рационализаторов - лучших представителей рода человеческого. Начинали они своё подвижническое дело в первобытных пещерах у костров и продолжают одаривать нас своими изобретениями и новыми технологиями и сегодня. Оглянитесь, и Вы поймёте, что любой изготовленный предмет в этой комнате и за её пределами придуман некогда изобретателем, и сегодня мы пользуемся плодами его ума и труда.

Сегодня главные достижения Человечества – это наши ЗНАНИЯ( = НАУКА), наши УМЕНИЯ( = ТЕХНОЛОГИИ) и наша КУЛЬТУРА. Если мы ИХ утратим, то превратимся в первобытное стадо, неотличимое от животного мира.

Мне показалось, что слова мои дошли, ибо ребята сидели тихо и внимательно меня разглядывали. Во всяком случае, себя в своей правоте я убедил!

Конечно, философско-исторический экскурс дело хорошее и тема выигрышная. Иное дело - конкретика, связанная с изучением предмета “электрические машины”. Для постижения относительно нехитрых премудростей этой дисциплины требуется элементарный, стартовый, базовый набор знаний. Знания эти частично должны были быть заложены в школе, а частично - в том же колледже - на уроках электротехники. Ну и, разумеется: “без труда - не вытащишь и рыбку из пруда”. Я хочу сказать, что если ничего не делать (не заниматься), то и результат будет нулевой. Так вот, многие мои подопечные и базу слабую имели, и тратить время и нерастраченные молодые силы на шевеление мозгами не хотели. Пока поначалу они что-то ещё помнили из услышанного на лекциях, дело худо-бедно клеилось. А потом, по мере всё большего отставания от лекций, клеиться переставало.

В группах электриков, в которых мне довелось преподавать, учились в основном бывшие средние и слабые школьники. И многими из них ещё не был достигнут тот уровень взрослости и ответственности, который заставляет молодого человека в ужасе схватиться за голову от осознания того, что предыдущая жизнь, не посвящённая приобретению знаний, прошла почти что зря. Конечно, насчёт приобретения знаний, как самоцели, это я, пожалуй, переборщил. Каждому - своё. Но в том, что (при нормальном раскладе) в 16 – 18 лет нужно сделать предварительную ревизию прожитого и серьёзно задуматься о будущем, уверен. 

Некоторые всё же Рубикон, о котором идёт речь, уже преодолели (созрели); и это было сразу заметно. Я видел, что они стараются учиться, внимают и пишут конспекты. Они готовы были меня воспринимать и воспринимали. И как следствие – у них всё получалось. Но таких было меньшинство; 5 – 6 человек в группе.

У остальных успехи были скромнее, но я все равно старался всё им разжевать и вложить в рот; оставалось только проглотить. Иногда попадались и слабенькие, которым, несмотря на усердие, учёба была в тягость.

Разумеется в группах были и лоботрясы, т.е. те, которым и ничего не давалось, и ничего не хотелось из того ассортимента услуг, который я мог им предложить. Они портили мне нервы и практически безнаказанно «пили мою кровь». Эти аморальные личности из категории «оторви да брось» приходили порезвиться и отдохнуть и досаждали мне, конечно, изрядно. С этими «фруктами», а их бывало до 7¸8 человек в группе, приходилось «держать ухо востро». Однажды, например, когда я сказал, что в прошедшем климатическом сезоне меня пронесло, и я не заболел гриппом, они стали обыгрывать словечко «пронесло» и попросили высказаться в этой части подробнее. Так что расслабляться было нельзя и авторитет нужен был как воздух! И его нужно было зарабатывать. Как? А очень просто. Всё наизусть, экспромтом, живыми словами. Плюс безукоризненное проработанное и лаконичное изложение предмета!

Поскольку лекции записывали, и диктовать надо было медленно, то мне хватало времени, чтобы выстраивать в уме фразы, почти такие же, как и на бумаге. Одну и ту же лекцию надо было последовательно прочитать 3 группам. Поскольку дословно я её, естественно, не помнил, то не повторялся и всякий раз «рожал» текст заново. Это было сложнее, чем по конспекту, но зато не давало мне возможности расслабиться. Надо сказать, что, по-видимому, в колледже такая форма преподавания была в диковинку. И я видел, что многих эти мои подвиги и удивляли и, так сказать, «завораживали». Были даже вопросы типа: «Неужели Вы всё это помните и знаете?» На что я высокомерно отвечал, что знаю далеко не всё, но то немногое, что я всё же знаю, я обязан знать по возрасту. 

Всё для того же авторитета я ещё учил и читал стихи, рассказывал что-нибудь из «Рогов и копыт» (с 16-ой полосы «Литературной газеты»), а однажды даже спел «Атлантов» Александра Городницкого. И через некоторое время диспетчер учебного процесса сказала, что, по её сведениям, учащиеся хорошего мнения обо мне как о преподавателе.

Так в роли преподавателя электрических машин я проработал 6 лет. В год у меня было 5 – 6 групп 2–го и 3-го курса. Работать было непросто. Но спасало то, что свой курс я знал наизусть, материал излагал экспромтом, проблем с речью и умением донести материал до доброжелательного и внимательного слушателя тоже не испытывал. Это, смею думать, вызывало ко мне уважение и позволяло контролировать ситуацию. Бывало и моральное удовлетворение, это когда занятия захватывали меня полностью.

Но было и другое. Иногда я срывался. Однажды, например, выгнал двух девиц. Когда я поворачивался к доске, они начинали свистеть. Засечь таких пакостников практически невозможно, и они издеваются безнаказанно. Так вот однажды, я остановился и сказал своим питомцам буквально следующее: «Пока не встанет та сволочь, которая свистела, занятие не продолжится. На сколько времени вы задержите меня, на столько же я задержу Вас». Через 8 минут после этого объявления сволочь (вернее, две) встали и ушли.

Вспоминаю ещё и 5-ти минутный поцелуй взасос и мат. И взятки перед экзаменом предлагали; и без антисемитизма не обошлось. Да, да; было и такое!

Однажды, захожу в класс, а на доске - 6-ти конечная звезда Давида. Смотрю и вижу, что некоторые злорадно ждут моей реакции! Вижу и других, тех, которым из-за меня неловко… Я тогда сказал: «Спасибо за звезду. Рад, что она нравится не только мне, но и Вам!» На перерыве староста группы спрашивает: «Борис Наумович, может быть стереть?»

«Ни в коем случае - отвечаю,- мне звезда приятна, да и Вам, как я понял, тоже!»

В другой раз некий подонок сказал мне, что у меня жидовская морда. И я его выгнал. Сказал, что если ему не подходит моя морда, то пусть подыскивает по моему предмету другую более привлекательную морду. И пусть та морда его и учит.

В тот день мне пришлось (вынудили) выступить и по национальному вопросу.

«И ведь, главное,- сказал я группе,- что о моей морде сказало мурло, не умеющее связать двух русских слов! Ведь Вы же видели, что когда он писал на доске «вихревые токи», то в слове «вихревые» было две ошибки. И сказал он это мне, еврею, знающему русский язык так, как он, может быть, до конца своих дней его знать не будет».

Через пару занятий подходит староста группы, называет фамилию подонка и говорит: «Просит он у Вас прощения и разрешения посещать занятия». А я, глядя на него, спрашиваю: «А это кто? Что-то я такого не припоминаю! Не знаю я такого».

Кончилось тем, что прибежала мамаша этого чада и стала за него просить. И стала плакать крокодильими слезами. И удивляться стала, что её отпрыск антисемит… «Откуда это у него, у нас дома ничего такого нет!»,- говорит. Пожалел я её в общем… и подонка после извинения к занятиям допустил. 

В другой раз уже в другой группе другие любопытные спросили меня еврей ли я? И я ответил «самый что ни на есть чистокровный, чем, кстати, горжусь!»

В июне 2001-го года я из колледжа уволился. Разумеется, не из-за бестактных вопросов учеников. Просто тяга к самоотверженному труду учителя (труду - подвигу) во мне иссякла. К тому времени в НИИ стали регулярно платить зарплату, и можно уже было не распыляться на 2 фронта, а сосредоточится на работе в НИИ. 

Уволился из колледжа, и об «электрических машинах» забыл, и теперь я их снова: и не помню, и не знаю. Такие вот метаморфозы. А колледж, во время безденежья, конечно, здорово меня выручил, да и страница в биографии и в воспоминаниях осталась.